Стимпанк (The Steampunk Trilogy) - страница 15





^ Глава 8

«Дух смотрит вниз на прах»
Парализующая застенчивость Эмили не позволяла ей бывать на «Ноктес Амброзиана» , которые давались для увеселения сливок Амхерста и гостящих украшений бостонского бомонда. Только через статьи, вырезанные из «Бостон транскрипт» и наклеенные в ее альбомы – бок о бок с журналистскими панегириками, очерками о природе и юморесками, – приобщалась она к радостям этих fetes .

Но ей казалось, что эти рауты, какими бы завораживающими и великолепными они ни были, не шли ни в какое сравнение с напряжением и острым волнением, исходившими от необычайного снаряжения и атмосферы и жарких ожиданий в переоборудованной малой гостиной «Лавров».
Тяжелые кроваво-красные гардины были плотно задернуты, чтобы не пропустить ни единого луча – как и большую часть ночных природных звуков. К стенам были прикноплены вырезанные из бумаги кабалистические знаки. Конус «подлинного индусского благовония», как заверил их Дэвис перед тем, как выйти из комнаты, тлел в блюдечке, ароматизируя воздух языческими тайнами. Свет исходил только от пары толстых трупно-желтоватых свечей.
Казалось даже, что находятся они вовсе не в Новой Англии, а где-то еще.
В качестве главного реквизита был задействован хлипкий столик. Вокруг него тесно сдвинули семь стульев, пять из которых были заняты: у одной стороны сидела Эмили, а слева от нее Уолт; по часовой стрелке от певца Манахатты сидели Саттон, Остин и Крукс. Два пустых стула отделяли их от Эмили.
Под столиком колени сидящих прижимались друг к другу в близости, которая, не будь их цель строго научной, была бы верхом неприличия.
Эмили ощущала в воздухе некую странность, гармонировавшую с теми редкими одинокими мгновениями, когда она чувствовала, что завеса между живыми и мертвыми была заметно тоньше, чем полагает большинство людей…
Есть миг, когда Душа близкаК тому, что отнято…И Лики тех, кто погребен,Как прежде видим вдруг…И будто в Склепе не истлев,Приходит Детства Друг…И та же куртка все на нем…Мы давними утрамиИграли, Дети, но теперь…Разделены мирами.
Предчувствия эти склоняли Эмили преодолеть естественную брезгливость к мадам Селяви и отнестись к французской спиритке без малейшего предубеждения до решающей проверки. Эмили терпеливо ждала появления французского медиума и ее ментора, напоминая себе, что раз ее возлюбленная Элизабет Баррет могла терпеть эти глупости, то сможет и она.
Однако не все участники были столь же покладисты.
– Чертовски глупый способ для решения научной проблемы, – взорвался профессор Крукс после нескольких секунд нетерпеливого ерзанья.
Раздор между Дэвисом и Круксом возник из-за вопроса о том, как именно располагать идеоплазменные трубки на корабле. Дэвис настаивал на ритуальной пентаграмме, тогда как Крукс предпочитал более евклидовское расположение, чтобы их сила распределялась симметрично. В конце концов спорящие договорились прибегнуть к третейскому суду мира духов – хотя Крукс, казалось, теперь сожалел о своем согласии.
Прежде чем натуралист успел снова дать выход своему раздражению, дверь открылась, и вошли Провидец Покипси и мадам Селяви.
Дэвис был в своем обычном костюме и очках, но голову увенчал лиловым атласным тюрбаном, концы которого скрепляла огромная брошь с поддельным брильянтом. Эмили этот головной убор предательски напомнил дамский кушак, который она видела на страницах раздела моды «Круглого года». Босая, с обнаженными руками мадам Селяви облеклась в широкое ниспадающее одеяние из белого муслина. Судя по тому, как ее обильная плоть приплясывала под муслином, медиум, видимо, расшнуровалась и сбросила корсет – быть может, чтобы идеоплазме было свободнее циркулировать…
Дэвис благославляюще воздел руки.
– Медитация мадам Селяви привела ее дух в гармонию с высшими силами. Она теперь заряжена и готова к истечению. Во имя Азар-Ун-Нефера и Сехет, Аламписа и Кобаха, Велиала и Ивша-деваты пусть же распахнутся врата!
Мадам Селяви заняла свое место во главе столика, оказавшись прямо справа от Эмили. Тем временем Дэвис установил пергаментный экран перед двумя свечами, погрузив комнату в еще более густой сумрак. Затем он занял последний пустой стул между Круксом и медиумом.
– Пожалуйста, все соедините руки и постарайтесь успокоить и открыть свой разум. Духи чрезвычайно чувствительны ко всякой негативности. И помните: вы ни в коем случае не должны разрывать кольцо до официального завершения сеанса! В противном случае я не отвечаю за последствия.
Эмили подумала, что Дэвис, упоминая «негативность», свирепо посмотрел прямо на нее. Но густота теней не позволяла быть ни в чем уверенной.
Как бы то ни было, она выполнила инструкцию: левой рукой крепко ухватила лапищу Уолта, а правую предоставила пухлому и липкому пожатию мадам Селяви.
Едва кольцо замкнулось, как ветер, взявшись словно ниоткуда, пригнул огоньки свечей. На лице мадам Селяви изобразилось мучительное напряжение. Эмили заметила, что на ее усатой верхней губе выступил пот.
Внезапно из дальнего угла гостиной донеслись громкие стуки. И одновременно без всякой видимой на то причины столик запрыгал и загарцевал, будто резвый жеребенок.
Дэвис произнес приглушенным голосом:
– Дух-проводник, или эпипсихидион, проникает в самое тело мадам.
Глаза медиума закатились – видны были только белки. Затем она заговорила высоким девичьим голосом, совершенно не похожим на ее собственный низкий тембр:
– Зачем Большой Вождь Дэвис вызывай маленькую Розовое Облачко?
– Принцесса Розовое Облачко! Как благодарны мы тебе, что ты отозвалась на наш зов. Мы знаем, как тяжко тебе отрываться от великолепия Обители Лета, чтобы беседовать с нами, простыми смертными…
Вмешался Крукс:
– Хватит призрачных любезностей! Спросите ее про трубки!
Дэвис сохранил полную невозмутимость.
– Принцесса Розовое Облачко, мой друг, хотя и резок, коснулся предмета нашей встречи. Нам необходимо узнать, как следует расположить вместилища идеоплазмы на нашем корабле. Не будешь ли ты так добра, не просветишь ли нас?
Наступила пауза. Затем:
– Ах! Трудно увидеть… Погоди! Сделать священную печать. Но также помещать трубки высоко и низко, покрывать большое каноэ, как бизонья шкура покрывать типи вождя.
– Хм! – сказал Крукс, но, видимо, был удовлетворен компромиссом.
– Благодарим тебя, принцесса. Теперь ты можешь удалиться…
– Погодите!
Голос Остина. Эмили содрогнулась, увидев, как горе исказило лицо брата.
– Прошу тебя, не могла бы ты передать мне весть от моих нерожденных детей? Они знают, что я прибуду обнять их?
– Малютки, которых плохая скво убивать, ждать отца на полях счастливой охоты.
По лицу Остина покатились слезы.
– Благодарю тебя, принцесса, благодарю тебя…
Теперь, скрепив сердце против горя Остина, заговорила Эмили в согласии со своим тайным планом, который скрывала даже от Уолта:
– У меня тоже есть вопрос к духу, если мне будет дозволено.
Дэвис чуть-чуть поколебался, затем сказал:
– Разумеется, но я ничего гарантировать не могу.
– Я понимаю. Принцесса, мой вопрос к Леонарду Хэмфри, моему старому учителю. Можете ли вы найти его?
Мадам Селяви поизгибалась и поизвивалась, прежде чем ответить:
– Да, Леонард быть со мной тут.
– Спросите его, пожалуйста, что он имел в виду, когда сказал, что мои стихи труха?
– Ах! Леонард приносить большое извинение. Он говорить, что не видеть их достоинства живыми глазами. Но теперь он видеть, они очень хорошие песни.
Эмили улыбнулась.
– Благодарю вас, принцесса.
Хэмфри никогда ничего подобного Эмили не говорил, он даже вообще не видел ни одного из ее детских излияний, робость мешала ей открыться ему.
– Если больше ни у кого нет вопросов… Отлично, мы завершаем сеанс.
Заговорила мадам Селяви:
– Принцесса Розовое Облачко хотеть помахать на прощание.
– Идеоплазмовая манифестация! Великая честь для нас, принцесса!
Как ближайшая соседка медиума Эмили первая узрела манифестацию. Затененная часть одеяния медиума на ее коленях всколыхнулась и словно начала приподниматься, обретать форму (Эмили даже думать не хотела, откуда «идеоплазма» предположительно истекает на сей раз). Через несколько секунд над столиком, помахивая, появилась светящаяся бледная рука.
– До свидания, до свидания. Я видеть вас в Обители Лета…
Эмили вскочила, прервав контакт справа и слева, и схватила идеоплазмовую конечность.
Мадам Селяви завизжала. Столик опрокинулся – из-за толчка Дэвиса, позже заключила Эмили, хотя в тот момент столик словно бы прыгнул по своей воле, – и воцарился общий хаос.
К тому времени, когда Уолт зажег бра с ворванью, воцарился относительный порядок.
Посреди комнаты стояла Эмили, с торжеством подняв вверх свой приз.
– Посмотрите! – воскликнула она. – Легкий каркас на складывающемся пруте, обвернутый влажным муслином. Полагаю, вы найдете прорезь в ее балахоне, откуда он высунулся, пока она выдвигала его пальцами ног!
Мужчины уже отнесли словно бы бесчувственную мадам Селяви на диван, и она неподвижно распростерлась на нем. Дэвис в позе глубокой озабоченности возле нее теперь свирепо уставился на Эмили.
– Разумеется, сейчас это выглядит так! Едва вы разорвал и звено с медиумом без надлежащего ритуала, идеоплазма преобразилась в наиболее близкий ей земной аналог! Надеюсь только, что вы не убили ее своим кощунственным неуважением!
Эмили швырнула приспособление на пол.
– С помощью подобной логики я могу превратить колибри в дракона! Если вы верите этому мошеннику, вы все ополоумели. Надеюсь только, что не упаду со смеху, когда ваша экспедиция закончится полным фиаско!
Видимо, с трудом владея собой, Остин подошел к сестре.
– Безусловно, тебя там не будет после такой безобразной выходки!
Эмили засмеялась.
– Ах, Остин, ты ошибаешься. Я буду там, и не просто как зрительница, но как член экипажа, иначе я протелеграфирую папе все подробности этого мерзкого дела. И поверь мне, земной телеграф работает не хуже небесного!
При упоминании Сквайра Остин побелел. Почва была выбита у него из-под ног.
Теперь урезонить ее попытался Крукс:
– Откуда такое настойчивое желание сопровождать нас, мисс Дикинсон, если вы не верите в наш успех?
Эмили отошла к Уолту.
– Я намерена помешать тому, чтобы тех, кого я люблю, представили дураками и больно ранили.
Не соглашаясь с Эмили и не возражая ей, Уолт сказал:
– Или наши мечты настолько зыбки, господа, что мы не можем потерпеть рядом одного скептика с ясным взором? Если наша теория верна, ее присутствие нам не помешает.
Со стороны дивана донесся стон. Все обернулись к распростертой мадам Селяви.
– Пусть petite неверующая отправится с нами. Это никакого значения не имеет… Ибо она не вернется!




^ Глава 9

«Земля по носу! Вечность!»
Шествие страусов по улицам Амхерста привлекло немалое внимание и людей с положением, и черни.
С Генри Саттоном во главе, ласково подгоняемые Уолтом, помахивающим хворостиной – чей вольный костюм на этот раз вполне подходил к его роли пастуха, – великолепные тропические птицы гордо шагали по пыльным мостовым, увлекая за собой толпы зевак.

Эмили пришлось бежать, чтобы не остаться позади этой процессии мужчин, женщин и шалящих детей, – нелегкая задача в ее длинном белом платье. В конце концов она дерзко подобрала юбки, открыв несколько дюймов лодыжек и икр, и сумела поравняться с Уолтом. Весной Безумье нам любезно, оно и королю полезно, напомнила себе Эмили. И Бог свидетель, это была самая безумная весна в ее жизни!
Потребовался не день, а целых три, чтобы расположить идеоплазмовые пропульсионные приспособления так, как устроило и Крукса, и Дэвиса. В чем Эмили убеждалась, посещая Выгон ежедневно. Она еле удерживалась от смеха, наблюдая эту бесполезную кипучую деятельность. Ведь, конечно, трубки окажутся таким же надувательством, как третья рука мадам Селяви…
Все это время Остин и Саттон нагружали шхуну всякими необходимыми припасами: палатками, бутылками с водой, провизией, веревками, кормом для страусов. Эмили они напоминали тот Скот, что меньше Пчелки и кормится случайной Крошкой…
Что до Уолта, он просто исчез после сеанса. На следующее утро за завтраком Эмили нашла возле своего прибора краткую записку с отрывком из стихов самого скитальца:
Пешком и с легким сердцем в путь отправлюсь,Здоровый, вольный – мне весь мир открыт.Дорога бурая ведет меня, куда хочу я.
Эмили разбила верхушку яйца всмятку как будто недрожащей рукой, хотя внутри нее забушевала буря неуверенности.
Она вовсе не собиралась объявить о своей любви к Уолту вслух, и уж меньше всего во время сеанса, обернувшегося такой сумятицей! И все-таки сделала она именно это.
Какой-то дьявольский порыв понудил ее выболтать свои истинные чувства к Уолту, чувства, в которых она избегала признаться даже самой себе.
И теперь ее слова, казалось, обратили в бегство предмет ее привязанности. В том ли причина, что он не отвечает на ее глубокую преданность? Или же его чувство к ней так сильно, что он боится оставаться с ней рядом? Скорее всего первое.
Его Достоинств, знаю,В Сомнениях страшусь…Ведь рядом с ним сама яНичтожною кажусь…Что, если мой ВозлюбленныйНайдет меня не Той…Вот почему повергнутВ смятенье Разум мой…
Ну, взять назад те слова было невозможно, даже если бы она хотела, и ничего больше она предпринять не могла, пока Уолт не вернется… если вернется.
И потому она хладнокровно съела свое яйцо всмятку.
Но в это же самое утро, привлеченная к окну своей спальни, выходившему на Главную улицу, особым топотом пробегающего стада страусов, Эмили увидела косматую фигуру своего возлюбленного.
Она поспешно завершила свой туалет. Карло, учуяв ее волнение и поспешность, залаял и запрыгал. Эмили окатила внезапная волна чувств. Она твердо знала, что, бросившись за Уолтом, приобщится к великому приключению, которое может навеки разлучить ее с ее четвероногим другом, будь то бегство с любимым или брак, смерть или безумие.
Эмили крепко обняла большого пса, а затем заперла его в спальне.
К тому времени, когда она вышла на улицу, процессия уже намного удалилась. Вот чем объяснялась ее нескромная торопливость.
Но теперь она поравнялась с волосатым пастухом.
– Уолт! Подожди!
Уолт послушно остановился. Страусы продолжали путь без него, толпа обтекала их, мешая им метнуться в сторону. Вскоре два поэта остались в одиночестве, шум и суматоха замерли, едва процессия скрылась за поворотом.
Уолт стоял неподвижно. Эмили обогнула его, чтобы посмотреть ему в лицо. И с облегчением увидела, что его безмятежные мужественные черты при ее появлении не отразили ни отвращения, ни огорчения, чего она втайне опасалась. Совсем напротив, он ласково улыбнулся ей и снял свою обвислую черную шляпу.
– Эмили, дорогая, рад увидеть вас еще раз до нашего отбытия.
– Так оно назначено на сегодня! Поспешим, не то они отправятся без нас.
– Неужели вы все еще намерены подвергнуться опасности в такой рискованной экспедиции? Прошу…
– Ну разумеется. Никакой опасности я не предвижу… но если и так, неужели выдумаете, что я допущу, чтобы мой Учитель кинулся ей навстречу без меня?
Уолт вздохнул и вернул шляпу на голову. Взяв Эмили под локоть, он сказал:
– Пойдемте. На ходу мне лучше думается. Вот так я провел последние дни.
Они направились к центру города. Через несколько шагов Уолт заговорил:
– Эмили, я не думаю, что вы по-настоящему меня знаете…
– Да нет же, нет, Уолт, я знаю! Ваша душа прозрачна для меня, как лед над ручьем.
– Не могу согласиться. Мы едва познакомились, а вы уже считаете меня своим Учителем. Это одно указывает на то, как неверно вы обо мне судите. Я ничей не учитель, даже, боюсь, не свой собственный! Я все еще тайна для самого себя – после стольких-то лет. Как же я могу не быть тайной для вас?
– Но я люблю вас, Уолт! Уж конечно, это превосходит простое понимание!
– Да-да, согласен. Но, Эмили, подразумеваем ли мы одно и то же, когда говорим о любви? С тех пор как я покинул мою вечно качающуюся колыбель, я пребываю в жесточайшем недоумении о природе любви. Я постоянно болел влюбленной любовью. Разве земля не притягивает? Разве вся материя, изнывая от боли, не притягивает всю остальную материю? Вот так и мое тело для всего, с чем я встречаюсь, что знаю! Меня не удовлетворяет всего лишь большинство – я должен обладать любовью всех мужчин и всех женщин на земле!
– И у тебя есть моя, Уолт! Все мое сердце!
– Эмили, послушай. Из катящихся валов океана, из толпы, ты пришла ко мне кроткая, такая же капля, как я сам. Ты прошептала: «Я люблю тебя. Я проделала долгий путь просто поглядеть на тебя, коснуться тебя». И это хорошо. Но я отвечаю: «Теперь, когда мы встретились и посмотрели, мы спасены! Вернись в мире к океану, любовь моя. Я тоже часть этого океана, любовь моя. Мы неразлучны. Узри великую сферу, слепление всего, какое совершенство!»
Эмили услышала только слова «любовь моя», повторенные дважды. Путешествие в Обитель Лета было излишним: она уже пребывала в Раю.
– Как тебе угодно, Уолт. Я довольна. Присоединимся же к остальным.
– Только если ты истинно понимаешь меня, ma femme…
– Да, будь уверен, понимаю.
Остальной путь до Выгона они прошли молча.
Толпа собралась колоссальная. Не только людская масса заполнила пустырь, но зрители свешивались изо всех окон окружающих домов. Молодые школяры из Братского Ряда, явно уже под хмельком, распевали какую-то хриплую песенку о теле Джона Брауна – видимо, их представление о надлежащем напутствии для такого торжественного путешествия.
Эмили удивилась, что ни светские, ни религиозные власти не вмешались, чтобы положить конец по сути богохульной экспедиции. Ей оставалось только предположить, что в ход были пущены и деньги, и дикинсоновское влияние.
Сам корабль – с еще свернутыми парусами – преобразился в подобие рождественской елки, изукрашенной шарами. С его оснастки и надстроек свисали заряженные трубки Крукса в паутине электрических проводов. Их подозрительное содержимое, казалось, породило нимб вокруг каждой и заставляло колебаться самый воздух. Это создавало призрачный эффект, и Эмили все еще не могла понять, с помощью какого фокуса мадам Селяви удавалось его создавать.
Последняя страусиха – Норма, подумала Эмили, – как раз поднималась по длинному, очень пологому трапу. Уолт и Эмили последовали за птицей на борт.
Остальной экипаж уже ждал их там.
Остин первым увидел Эмили. Она приготовилась парировать его ожидаемые упреки и совсем растерялась от его слов:
– Хотя уже слишком поздно привести в исполнение твою угрозу телеграфировать папе и тем самым насильственно обеспечить себе участие в экспедиции, мы приглашаем тебя, сестра, сопутствовать нам. Вопреки твоей очевидной и беспочвенной неприязни к мадам Селяви она любезно ходатайствовала за тебя.
Эмили с подозрением посмотрела на медиума, получив в ответ насмешливый книксен и улыбку, напоминавшую выражение на морде одной из кошек Винни, подбирающейся к пернатой добыче.
Теперь заговорил Крукс:
– Если все томагавки хотя бы временно закопаны, быть может, нам следует вернуться к науке. Наше отбытие намечено точно на полдень, а у нас еще остались кое-какие дела. Генри и Остин, пожалуйста, уберите трап. И мистер Уитмен, не соблаговолите ли вы?…
Крукс вручил Уолту бутылку шампанского. Взяв ее, Уолт ответил:
– Это большая честь, сэр, – и направился на нос.
При появлении поэта там толпа взревела, затем умолкла. С тем достоинством, которое отличало его частые публичные выступления, Уолт обратился к зрителям:
– Вот слова моего доброго убеленного сединами друга Уильяма Каллена Брайанта, и я считаю, что они отвечают нынешнему событию:
Живи же так, чтоб, услыхав призыв,Присоединиться к каравану множеств,Что движется к таинственному царству,Где каждый свой приют найдет в безмолвныхЧертогах смерти, не был ты подобенРабу в каменоломне, кто в свою темницуБредет, гоним бичом, но твердый в вере.Приблизься же к своей могиле так, как тот,Кто полог своего задернет ложаИ ляжет, чтобы сладким снам предаться.
При последних словах Уолт могучим ударом разбил бутылку о корпус корабля с зычным криком:
– Крещу тебя «Танатопсис» !
Шампанское и осколки стекла обдали ближайших зрителей. Воцарилась оглушенная тишина. Уолт повернулся было, чтобы уйти, но тут же снова повернулся лицом к толпе.
– Часы показывают момент – но что показывает вечность? – спросил он.
Никто не ответил ни в шутку, ни серьезно.
Уолт повернулся к остальным. В глазах Эмили он будто увеличивался, как если бы сбрасывал путы цивилизации, готовясь померяться своей большой душой с самой смертью, разминая свои духовные мышцы в преддверии к некой небесной борцовской схватке.
– Ну-с, камерадос, наш корабль благородно окрещен. Остается только поднять паруса. О, капитан, мой капитан – уже пора?
Крукс сверился с карманными часами.
– Почти. Давайте ляжем на наши кушетки. Заговорил Дэвис:
– Вскоре мы поплывем по Бухте Семи Душ, принцесса Розовое Облачко встретит нас на Гранатовых обрывах, и наши заветнейшие мечты осуществятся.
Остин сказал:
– Скоро я обниму моих деток.
– И c’est vrai , после моего возвращения ни один медиум не сравнится со мной.
Крукс повел свой экипаж на корму к кольцу кушеток, несимметрично привинченных к палубе. Внутри кольца идеоплазмовые вместилища образовывали пентаграмму. С одной стороны в сложном порядке стройно выстроились плотно закупоренные металлические канистры и большие странного вида часы. От канистр тянулись резиновые трубки, по две к каждой кушетке. Каждая пара этих трубок завершалась гуттаперчевой маской для лица.
– Мисс Дикинсон, только вы одна не осведомлены о наших мерах предосторожности, а потому слушайте внимательно. Принцесса Розовое Облачко предупредила нас, что переправа с Земли в Обитель Лета сведет с ума человека, если он будет в сознании. Посему мы сочли за благо проделать это путешествие во сне, в таком же неведении об опасностях, как окаменелости профессора Агассиса.
Одна из канистр наполнена эфиром – газом, обладающим свойством усыплять мозг. Быть может, вы слышали о нем в связи с недавними экспериментами по родовспоможению в Центральной массачусетской клинике?… Вторая канистра содержит чистый кислород. Клапаны обеих контролируются вот этими multum-in parvo часами – своего рода электромеханическим прибором для засечения времени. За пять минут до полудня часы включат подачу эфира в наши маски. В полдень они же перекроют подающие трубки. Каких-то шестидесяти секунд будет достаточно, чтобы завершить переброску, и в тот же миг мы все будем разбужены ураганом свежего кислорода. Так вот: готовы ли вы доверить свою жизнь такому механизму?
Неколебимая уверенность ученого – сходная в чем-то с новой бравадой Уолта – вдохновила Эмили. Она ответила:
– Если вы ручаетесь за это приспособление, то я доверюсь ему… и вам, сэр.
Крукс улыбнулся.
– Вот и хорошо. Момент приближается. Дамы и господа, прошу на кушетки!
Бесстрашные аргонавты, готовясь к отправлению в другое измерение, улеглись на подушках, набитых конским волосом.
Эмили кончиками пальцев взяла свою маску, надела ее и завязала. Закрыв ей рот и нос, маска вызвала у Эмили клаустрофобическое ощущение, будто ее заключили в новейший Металлический Погребальный Футляр Фиска.
Она и правда почувствовала себя мертвой – старейшие ее страхи наконец осуществились.
Уолт занял кушетку прямо напротив нее. Эмили перехватила его взгляд, он подмигнул, и ей сразу стало легче.
Солнце светило прямо над головой, шум толпы доносился до Эмили, будто бессловесный гремящий шум прибоя.
Зашипел газ. Эмили задерживала дыхание, хотя ее легкие готовы были лопнуть, но в конце концов не выдержала и сделала вдох.
Сон – трибуна, куда ни кинешь взгляд, по сторонам за рядом ряд Свидетелей толпы стоят.
Осушая последние капли забвения, она услышала щелчок клапана, за которым последовал Громовой Раскат Рока.

3649442522522107.html
3649538640083532.html
3649684384779474.html
3649771282160927.html
3649860021317464.html