Глава одиннадцатая. "ПОГОВОРИМ О ГЕРОЙСТВЕ!" - Александра Яковлевна Бруштейн. Дорога уходит в даль Трилогия книга

Глава одиннадцатая. "ПОГОВОРИМ О ГЕРОЙСТВЕ!"


Я все время думаю об укротительнице Ирме. В мире, думается мне, живут

два сорта людей. Одни - их, вероятно, очень немного! - как Ирма, не боятся

даже львов и тигров. Другие - их большинство - на это не способны. Среди них

есть очень хорошие люди, например, такие, как мой папа или Павел

Григорьевич. Но все-таки они живут, думаю я, серенькой жизнью: утром встают,

моются мылом, чистят зубы порошком, целый день делают свои скучноватые дела

(например, папа лечит больных), потом обедают, посыпают суп укропом, помнят,

в какой руке надо держать вилку, а в какой нож, потом ужинают и ложатся

спать... Нет, я так жить не хочу. Я хочу жить, как укротительница Ирма.

Потому что это - настоящая героическая жизнь, полная опасностей и страшных

приключений. В общем, укротительница Ирма представляется мне орлицей, а

остальные люди - букашками.

С папой мне на следующее утро поговорить об этом не удается - у него

полна комната его товарищей, врачей. Все они разглядывают его ногу, и все

говорят одно и то же - то, что папа и сам знает: что у него вывих

голеностопного сустава и надо полежать. Папе, наверно, скучно это слушать,

но что поделаешь? Нельзя же показывать людям, что они надоели своим участием

и вниманием!

И подумать только, что еще два дня тому назад я сама мечтала быть

когда-нибудь врачом! Нечего сказать, интересное занятие! "Раскройте рот,

скажите "а-а-а...", "Дышите, не дышите...", "Что вы ели вчера вечером?",

"Какая была утренняя температура?" Неужели мне всерьез хотелось заниматься

такой скукой? Да, хотелось. Но золотой султан укротительницы Ирмы заслонил

это желание, и ее щелкающий бич перечеркнул все мои серенькие мечты.

Пока папа и мама заняты с врачами, я бегу к Юльке. Вот кому надо

рассказать обо всем!

Но у Юльки жизнь оказывается повернутой по-новому, и я успеваю только

проститься с нею: ее увозят! Во дворе, у входа в их погреб, стоит ручная

тележка, на которую складывают вещи Томашовой... Рыжий Вацек занят этой

укладкой и очень озабочен - хоть и мало у них вещей, но надо уложить все

так, чтобы не вывалить по дороге, тем более что среди вещей будет сидеть и

сама Юлька. В ожидании, пока Вацек кончит укладку вещей в тележку, Юлька,

одетая, закутанная в платок, сидит во дворе, на завалинке у одной из дверей,

крепко прижимая к себе куклу Зельму-Шельму.

- Переезжаем! - сияет Юлька.- В Ботаническом саду будем жить. Мамця там

работать будет.

Оказывается, ресторан, где служит Степан Антонович, переезжает на весну

и лето в Городской ботанический сад. Томашова нанялась в ресторан

судомойкой. При этом летнем ресторане есть каморка, где можно жить. Юльку

будут с утра выносить в сад, и она будет до вечера на воздухе, на солнце,-

"помнишь, твой отец говорил мамце, что мне это нужно,- я тогда ходить

начну". Но осуществил все это, придумал, устроил, конечно, Степан Антонович.

- Там нам будет хорошо-о-о! - радуется Юлька.- Степан Антонович

говорит: там будет у нас много чего кушать! Приходят люди в ресторан,

обедают и не все съедают, а хлеб всегда остается и суп тоже... И знаешь,-

шепчет мне Юлька, открывая в счастливой улыбке милые передние, зубки,

надетые "набекрень",- мамця и Степан Антонович уже решили: они оженятся.

Но вот Вацек окончил укладку вещей. Как раз в эту минуту во двор, как

всегда торопливо, почти вбегает Степан Антонович. Он берет Юльку на руки,

сажает на тележку меж двух подушек, заботливо подтыкает со всех сторон

одеяло, чтоб не дуло.

Вацек берется за ручки тележки...

- Н-ну!.. - говорит он решительно и делает страшное лицо, словно

собирается кувырнуть тележку вместе с. Юлькой. Потом он запевает приятным

голосом:

Сядем в почтовую

Карету скорей!

Гони, брат, живее

Серых лошадей!

Вацек катит "почтовую карету" к воротам на улицу. Между подушками видно

счастливое, порозовевшее лицо Юльки. Она машет мне сковородкой.

- Приходи до нас! - кричит она. - В Ботанический сад приходи!

- Счастливо! - машет ей вслед Степан Антонович.

Томашова крепко обнимает меня:

- Скажи, девочка, отцу и тому, другому, молодому, что ходил за Юлькой,

когда она была больна... Скажи им, что я, Томашова,- их вечная слуга!

Домой я прихожу невеселая. Вот я и осталась без друзей. Зоя и Рита?..

Об их вероломстве я и вспоминать не хочу. Это не настоящие друзья. А теперь

уехала и Юлька...

Дома меня уже дожидается Павел Григорьевич, который пришел заниматься

со мной.

Входя, я слышу, как папа говорит Павлу Григорьевичу:

- Смотрите, будьте осторожней. Я вас предупредил...

- Спасибо...

- Не будете вы осторожны, не будете! Знаю я вас! - вздыхает папа.

- А вот и ошиблись: буду!

При моем приходе разговор обрывается.

Папа просит, чтобы урок происходил у него в комнате, так как ему скучно

лежать.

- Вот мы вас сейчас повеселим! - обещает Павел Григорьевич.

Ох и веселим же мы папу этим уроком! Вернее, я одна веселю его, потому

что Павел Григорьевич только смотрит на меня в сильнейшем удивлении, словно

видит меня первый раз в жизни!

Начинаем мы, как обычно, с арифметики. С этой наукой у меня всегда-то

не слишком дружественные отношения, но сегодня... На вопросы я отвечаю или

неверно, или невпопад. Я не могу решить ни одной самой пустой задачки, и все

ответы на примеры у меня ошибочны. Павел Григорьевич наконец не выдерживает:

- Да что с ней сегодня? Какая муха ее укусила?

И тут, словно и вправду меня укусила какая-нибудь из тех противных мух,

блестящих, зеленоватых или цвета мыльных пузырей, какие летают летом, я

говорю Павлу Григорьевичу - и папе! - что мне совершенно ни к чему

заниматься арифметикой, мне не нужна эта арифметика, я прекрасно проживу без

всякой арифметики. То, что я собираюсь делать в жизни, не имеет никакого

отношения к арифметике, со встречными поездами, с бассейнами и трубами, с

купцами, которые купили семьдесят аршин сукна или восемь ящиков мыла...

- А можно у тебя спросить,- очень серьезно говорит папа,- что же это

такое ты собираешься делать в жизни? Это не секрет?

- От мамы пока секрет: она взволнуется, заплачет. Ну, понимаешь,

женщина... Но от тебя не секрет. И от Павла Григорьевича тоже не секрет. Я

бы вам раньше сказала, да тут с утра были твои доктора.

- Так что же ты собираешься делать?

Я не смотрю ни на папу, ни на Павла Григорьевича. Я смотрю мимо них, в

пустой угол комнаты, где нечего видеть. Перед моими глазами сверкает золотой

султан и переливающееся блестками платье - среди львов и тигров.

- Я хочу, - и, пожалуйста, не отговаривайте меня, это не поможет! - я

хочу быть укротительницей диких зверей... - Это я выпаливаю очень твердо.

Папа и Павел Григорьевич не переглядываются, не смеются.

Папа тихонько барабанит пальцами по одеялу.

- Так... А почему, собственно, тебе это хочется?

- Потому что укротительница смелая. Она - герой!

- Смелая? Да, конечно. Даже очень смелая, это я признаю. И восхищаюсь

ее смелостью. И всякий признает и восхищается. Но герой? Нет, она не герой.

Я смотрю на папу пораженная - я не понимаю: что он, шутит?

- Укротительница зверей - не герой?

- Нет. Не герой.

- Ой, папа, что ты говоришь! Ты вошел бы в клетку со львами и тиграми?

- Нет. Не вошел бы.

Я торжествую:

- Вот видишь! А говоришь: она не герой! А сам не вошел бы! Значит,

боишься?

- Конечно, боюсь. Разве я тебе сказал, что я такой же смелый человек,

как эта укротительница? Я этого не говорил. Таких бесстрашных людей, может

быть, только одного на тысячи и найдешь. Но ведь кому нужна эта смелость?

Зачем укротительница три раза в день входит в клетку с хищниками? Если бы

она, рискуя жизнью, спасла этим кого-нибудь - безоружного человека, ребенка,

ну, хоть корову, что ли,- это было бы геройство! А так - бросать свое

мужество на ветер, на потеху ротозеев... Ну подумай сама: в чем тут

геройство?

Павел Григорьевич молчит, но я чувствую, что он тоже согласен с папой.

- Знаете что, друзья мои? - вдруг начинает папа.- Если уж зашел у нас

этот разговор, то давайте поговорим о геройстве. Об этом нужно поговорить,

нужно... Павел Григорьевич, бог с ней, с арифметикой! Она от нас не уйдет...

Вы разрешаете занять урок под этот разговор?

Павел Григорьевич молча кивает.

- Так вот, пусть каждый из нас расскажет о каком-нибудь герое, которого

он сам знал. Кто первый? Ты, Леночка?

В пылу разговора я и не заметила, как в комнату вошла мама и слушала

все, что мы говорили. Она берет со своего столика небольшую фотографию в

рамочке и подает ее мне. Я не понимаю, зачем мама мне это показывает: я

отлично знаю эту фотографию и изображенного на ней военного, его грустные

глаза и грудь, увешанную орденами и медалями. Под стеклом рамки фотография

обклеена бледными, выцветшими засушенными фиалками.

- Знаешь, кто это? - спрашивает мама.

- Конечно! Это мой покойный дедушка...

- Да. И мой отец... - Мама любовно протирает стекло и рамочку.- Видишь,

у него на груди четыре "Георгия" - "за храбрость"...

- Ты мне никогда не говорила...

- Думала: подрастешь - скажу.

- А за что дедушке дали это?

- Он был военный врач. Наградили его в турецкую кампанию - с турками мы

тогда воевали... И в приказе военного командования было сказано: "Наградить

штабс-лекаря (врачей тогда лекарями звали) Семена Михайловича Яблонкина за

самоотверженную подачу помощи раненым под сильным огнем неприятеля". И так

четыре раза - после четырех сражений - награждали моего папу, твоего

дедушку!

- "Под сильным огнем неприятеля"? - переспрашиваю я.- Это что значит?

- А то,- поясняет папа,- неприятель палил из пушек, раненые падали, а

дедушка твой не сидел поодаль в безопасности, не ждал, пока их принесут к

нему. Он был хирург, и знал, что важно оказать раненому помощь как можно

скорее. Он лез в самый огонь, выносил раненых из боя, перевязывал их тут же,

на месте... Смелый был человек дедушка твой Семен Михайлович и герой: сотни

жизней спас! Не о себе думал - о людях...

Проходит несколько секунд молчания. Потом я говорю, ни к кому не

обращаясь:

- Я вчера руку растопленным сахаром прижгла... Я хотела Рите и Зое свою

дружбу доказать... Это глупо, да?

- Очень,- подтверждает папа.- Павел Григорьевич, дорогой, поглядите,

что у этой дурынды на руке.

Пока Павел Григорьевич снимает Юзефин бинт, очищает ранку и присыпает

ее ксероформом (очень вонючее сухое лекарство!), я вспоминаю:

- Папа, а ты когда-нибудь видел героя?

- А как же! Вот недалеко вспоминать - три дня тому назад к нам в

госпиталь обожженного человека привезли. Пожарного, топорника. Трех человек

из горящего дома вынес. И тогда вдруг оказалось, что в запертой квартире

осталось двое ребят. Дом уже весь пламенем охватило, вот-вот рухнет...

Пожарный снова полез в дом, нашел детей - они почти уже задохлись. Выбраться

с ними было трудно - внутренняя лестница уже обвалилась,- пожарный выбросил

детей из окна, а внизу люди их на тюфяк подхватили. А вслед за детьми и

пожарный выбросился. Очень тяжелые ожоги у него, не знаю, выживет ли... Вы к

нему сегодня в госпитале заходили, Павел Григорьевич?

- Заходил, конечно. Немного получше ему, но положение очень тяжелое...

- Что ж? - обращается папа ко мне.- Вот тебе герой, которого я видел

три дня тому назад. Не герой, нет?

- Герой... - соглашаюсь я тихонько.- Герой, да... А вы, Павел

Григорьевич, вы когда-нибудь видели? Сами, своими глазами живого героя, да?

Павел Григорьевич отвечает не сразу. Он словно и не слыхал моего

вопроса. Глаза его смотрят поверх наших голов, лицо задумчиво и строго.

- Ты спрашиваешь (он уже давно не говорит мне "вы"), видел ли я героев?

Ох и как много! Я расскажу тебе только о троих. Они погибли на моих глазах.

И любил я их больше, чем всех других, и помню их всегда...

С чего же бы это мне начать? Давай с самого простого. Ночью, часа этак

в три, в квартире раздается звонок. Когда ночью звонят к вам, никто не

беспокоится: ясно, пришли звать Якова Ефимовича к больному, так? Но когда в

Петербурге звонят ночью в квартиру, где хозяйка сдает комнату студенту (а

студент этот - я), это тревожно! Хозяйка квартиры спрашивает через запертую

дверь: "Кто там?" - и чей-то голос отвечает: "Телеграмма"... А это уже

совсем плохо! Это значит: пришли с обыском.

Хозяйка отпирает, и ко мне вваливаются околоточный, городовые,

дворники. Топот в комнате, как на свадьбе! Нижние жильцы сердито стучат ко

мне в пол: "Спать не даете!"

А свадьба в моей комнате пышная, жаль, плясать некому! Правда, не "с

генералом" свадьба, а только с жандармским офицером, но все-таки веселье -

пыль столбом! По всему полу раскиданы мои вещи и книги, постель перерыта,

тюфяк вспорот, обои со стен содраны, приподняты половицы... Старались, не

гуляли!

Старания полиции оказываются не напрасными: у меня найдена

революционная литература. "Следуйте за нами!" И вот я уже заперт в

петербургской тюрьме, которая называется "Кресты"...

Тут давай, Сашенька, пропустим несколько страниц. Тюрьма как тюрьма, об

этом я тебе расскажу в другой раз. Сижу я в ней довольно долго, пока в один

непрелестный день выходит решение моей судьбы: сослать Розанова Павла

Григорьевича на пять лет в Среднеколымск, Якутской области.

Что такое Среднеколымск? Об этом мы, ссылаемые туда, знали гораздо

меньше, чем, например, о каком-нибудь Рио-де-Жанейро. Да что - мы! Не знало

об этом даже правительство. Мать одного из ссылаемых добилась в Петербурге

приема у какого-то высокого начальника и спросила у него, что такое

Среднеколымск. Начальник этот ответил ей с любезной улыбкой:

- "О Среднеколымске нам, сударыня, известно только одно: что там людям

жить невозможно.- И добавил уже без улыбки: - Поэтому-то мы и ссылаем туда

революционеров".

И вот мы, группа из нескольких десятков ссыльных, идем из Петербурга в

Якутск. Идем по этапу, то есть почти исключительно пешком. Путь не близкий,

десять - пятнадцать тысяч верст... Мы идем и смотрим не на небо, не на то,

мимо чего лежит наш путь, а под ноги себе. Под ногами у нас зимой - снег,

летом - пыль и песок, осенью и весной мы месим ногами такую грязь, такую

раскисшую глину, что порою наше пешее следование на время прерывается - в

ожидании, пока дороги подмерзнут или, наоборот, высохнут. Рядом с нами едут

телеги - "фуры" - с нашими вещами. Заболевшим или вконец измученным ссыльным

иногда разрешается присесть на такую фуру. Так идем мы не дни, а месяцы,

много месяцев, почти год...

Дошагаем до какого-нибудь города - нас размещают в местной тюрьме.

Грязь, вонь, холод, клопы, а все-таки хоть крыша над головой, хоть отдых

ноющим от ходьбы ногам... Отдохнем в этом райском уголке - нас гонят дальше,

шагаем снова до следующего города, до следующей тюрьмы.

На фурах ехали рядом с нами не только вещи, на них следовали за мужьями

в ссылку жены с детьми, невесты... Вот когда я понял, какое чудо, какая

радость - дети! Наверное, никто так не радуется детям, как ссыльный

революционер, шагающий по этапу! Ты только вообрази: снег, мороз, грязь,

дождь, размытая глина, по которой разъезжаются, ноги, загаженные тюремные

нары с клопами, хамство и ругань конвойных, а весной по обочинам дороги

из-под тающего снега возникают человеческие трупы беглых и бродяг, и

называются эти трупы страшным именем "подснежники"... Ну как тут не лепиться

сердцем к едущим на фурах детям, как не смотреть в их ясные глаза, как не

отогреваться милой чистотой этих глаз! Возьму, бывало, на руки

которого-нибудь из ребятенков,- мать не хочет давать: "Вам и без него тяжело

шагать!"

Запахну его в свою шубу, прижму к себе тепло-тепло... Иду и думаю:

"Когда мы победим - а мы победим! - когда мы будем строить новый мир -

а мы его построим! - тогда самое драгоценное богатство наше будут дети и им

- самая щедрая наша забота..."

Павел Григорьевич ненадолго замолкает. Он - не с нами, он далеко в

прошлом, он несет по снежной дороге ребенка и думает о будущем.

- Тебе хочется услышать про героев? Потерпи, скоро будут и герои. А

пока - о друзьях, о тех, кого я полюбил больше всех.

Первый из них - Зотов. Коля Зотов... Вот был парень! Студент, как и я,

веселый, шутник, придумщик! Пригонят нас, бывало, в какой-нибудь город,

запрут в нетопленой, насквозь выстуженной тюрьме,- нет, мол, дров, и баста!

Но не пройдет и получаса, как Коля Зотов, подбив товарищей, с песнями лихо

разбирает деревянные тюремные нары, топит печь,- тепло, весело. За таким

парнем хоть на луну пойдешь, не оглянешься! С Колей Зотовым следовала в

ссылку его невеста Женя, такая же революционерка, такая же сосланная, как

он. Все мы полюбили ее, как родную.

Вторым другом был Альберт Львович Гаусман. Взглянешь в его глаза,

ласковые, теплые, заботливые,- и на душе как-то светлее. Альберт Львович

Гаусман был среди нас одним из самых образованных. Каждую свободную минуту,

иногда в самой неожиданной, неподходящей обстановке - на этапе, в

пересыльной тюрьме,- Гаусман доставал книгу и говорил фразу, которую ему в

детстве говаривал каждый день его учитель: "Открой книгу на том месте, где

ты вчера заложил закладку, и читай дальше"! Мы, молодые, получили от

Альберта Львовича очень много. "Читать, хлопцы, читать! - говорил он нам,-

Революционер должен быть самым образованным человеком!"

За Гаусманом следовали в ссылку жена с дочуркой Наденькой.

И третьего друга-товарища запомнил я на всю жизнь: Льва Матвеевича

Когана-Бернштейна. С виду совсем молодой, с чуть сонными глазами, с детским

складом слегка оттопыренных добрых губ. Но выскажи неправильную мысль - и

Коган-Бернштейн налетит на тебя, как коршун, перья полетят! А через минуту

снова весело смеется над шутками Коли Зотова, играет со своим сынишкой

Митюшкой. И не поверишь, что у этого молодого человека за плечами уже более

пяти лет тюрьмы, что его уже ссылали в Сибирь, сдавали в солдаты за

революционную работу! Так вот и шли мы по дорогам и трактам - от Петербурга

до Якутска - почти целый год!

- И все время пешком? - с ужасом спрашивает мама.

- Да, почти все время... Ну конечно, через реки - через Волгу, Обь,

Енисей - пешком не пройдешь, тут нас перевозили на особых баржах. Иногда

удавалось делать небольшие перегоны и по железной дороге. Но короткие. И не

часто.

Ну вот, прибыли мы наконец в Якутск. Разрешили нам поселиться на

вольных квартирах. Ожили - обрадовались чистоте, человеческому жилью,

возможности дать отдых истерзанным ногам...

- Но ведь вы могли убежать! - удивляется папа.

Павел Григорьевич покачал головой:

- Нет, не могли... Оттуда убежать можно только на верную смерть в

непроходимых лесах, болотах... Оттуда поистине "хоть три года скачи - ни до

какого государства не доскачешь", не добежишь, не доползешь!

Надеялись мы, что нам разрешат пожить в Якутске хоть месяц, два. Ведь

нам предстояло шагать еще дальше - больше двух тысяч верст, то есть не

меньше двух с половиной месяцев! Надо было также закупить в Якутске

полушубки, пимы, белье. Этот последний отрезок пути - от Якутска до

Среднеколымска - пролегал по местам почти ненаселенным. Надо было взять с

собою из Якутска на каждого из нас по два с половиной пуда хлеба, сколько-то

мяса, масла, кирпичного чаю, сахару и по столько же на каждого из наших

конвойных: кормить их в пути любезно предоставляли нам.

Однако нам не разрешили ни задержаться в Якутске, ни сделать те

покупки, без которых нас ожидала в пути верная смерть! Через несколько дней

объявили, что нас отправляют дальше.

Что было делать? Мы решили подать якутскому губернатору Осташкину

заявление: так, мол, и так, - если отправка наша не будет отсрочена, то мы

(в особенности женщины и дети) не доедем до места назначения: погибнем в

пути от голода и холода.

"Зря мы подаем это прошение, товарищи!..- говорил Коля Зотов.- Зря

кланяемся губернатору!.. Я мальчишкой в Крыму тем баловался, что поймаю,

бывало, змею и вырву у нее ядовитые зубы! Так вот верьте мне: царский

губернатор - это такая змея, у которой зубов все равно не вырвешь!"

Против подачи прошения губернатору возражали и Гаусман и

Коган-Бернштейн, хотя за обоими следовали жены и дети. Они тоже считали, что

никаких результатов, кроме унижения, это обращение к губернатору не даст.

Однако бумагу мы все-таки подали - уж очень было жаль женщин и детей!

Правы оказались наши товарищи - зря подали мы прошение: губернатору не

было жалко ни женщин, ни детей... Он приказал передать нам, ссыльным, что

ответ мы получим от него на следующий день. Пусть, мол, все ссыльные

соберутся у кого-нибудь одного, туда и будет послан ответ.

Тревожно было на душе у всех нас... Но того, что случилось на следующий

день, никто даже и предвидеть не мог!

Мы собрались на квартире у одного из ссыльных. Нам приказали выйти всем

во двор перед домом и ждать ответа там. И тут пришел ответ! Вооруженный

отряд под командой двух офицеров налетел на нас и стал в нас, безоружных,

стрелять. Шестеро ссыльных были убиты на месте, многие были ранены. Нет,

неверно я сказал - не все мы были безоружны: кое у кого оказалось оружие,

они отстреливались яростно, но, к сожалению, неудачно...

Всех оставшихся в живых погнали в тюрьму, раненых - в тюремную

больницу. Среди них был Коган-Бернштейн, которому прострелили ногу. В ту же

ночь в тюремной больнице скончалась одна из ссыльных женщин, получившая

тяжелую штыковую рану в живот.

Из Петербурга прислали приказ: судить нас за "бунт" со всей строгостью

- военным судом.

А в чем был "бунт"? Мы просили отсрочить наш отъезд! Суд был - одна

комедия... Людей судили на основании лживых показаний полупьяных тюремщиков.

Почти все мы получили удлинение срока ссылки. А трех человек приговорили к

смертной казни через повешение: Гаусмана, Когана-Бернштейна и... Колю

Зотова.

Павел Григорьевич, помолчав, продолжает с болью:

- Ночью под окнами наших тюремных камер начали строить виселицу.

Маленькой дочке Гаусмана, Наденьке, нездоровилось, она капризничала и

плакала:

"Мама! Скажи, чтобы перестали стучать..."

А Митюшка, сынок Когана-Бернштейна, спал, как наигравшийся котенок, и

ничего не слышал...

Утром я зашел в камеру Гаусмана. Он посмотрел на меня своими

удивительно добрыми глазами, улыбнулся и сказал:

"Ну, вспомним в последний раз завет старого учителя моего детства...

"Вынь закладку из книги там, где ты заложил ее вчера,- и закрой книгу.

Навсегда"... А вы, молодые, помните: учиться и учиться!"

Мы крепко обнялись. Молча. Без слов.


В ночь на восьмое августа их повесили. Мы стояли у окон наших камер и

смотрели на них - в последний раз. И каждый из них поклонился нашим окнам в

последний раз. Когана-Бернштейна несли к виселице на кровати: прострелянная

нога еще не зажила, и он не мог ходить. Кровать поставили под виселицей, и

Когана-Бернштейна приподняли, чтобы продеть его голову в петлю.

- И вы смотрели на это? - спрашивает мама шепотом.

- Да. Смотрели. Чтобы запомнить. Чтобы никогда не забывать...

- Как страшно, господи!.. - Это вырывается у мамы, как вздох.

- Так страшно, что даже тюремщики наши не остались безучастными к этой

зверской расправе! - говорит Павел Григорьевич.- Смотритель тюрьмы Николаев,

здоровенный мужчина, вошел после казни в одну из наших камер, вошел как-то

боком, он шатался, как пьяный, и рухнул на пол. Мы думали: что такое с ним?

Это был обморок...

Ну, теперь осталось досказать последнее... Я прочитаю вам (правда, на

память,- уж вы простите, если будут какие-нибудь мелкие неточности) отрывки

из тех писем, которые эти люди написали перед казнью... Я помню их наизусть.

Лев Матвеевич Коган-Бернштейн написал нам, своим товарищам: "Простимся

заочно, дорогие друзья и товарищи, и пусть наше последнее прощание будет

озарено надеждой на лучшее будущее нашей бедной, бедной, горячо любимой

родины... Оставьте мертвых мертвецам,- кто знает, может быть, вы доживете до

той счастливой минуты, когда освобожденная родина вместе с вами отпразднует

великий праздник свободы!.. Тогда, друзья, помяните добрым словом и нас...

Что до меня, то я умру на том месте, на котором в наше время пристойно

умирать честному человеку. Я умру с чистой совестью и с сознанием, что до

конца оставался верен своему долгу и своим убеждениям... А может ли быть

лучшая, более счастливая смерть?"

Павел Григорьевич молчит, но мы все смотрим на него, все ждем, не

расскажет ли он еще чего-нибудь. И он в самом деле продолжает:

- Это были железные, несокрушимые люди. Они умерли, не дрогнув, как

настоящие революционеры... А как нежно писали своим родным! Коля Зотов

оставил письмо отцу: "Папа, дорогой мой папа, обними меня, прости меня, в

чем я был неправ, поцелуй меня! Ты самый дорогой, мой папа! Не у многих есть

такие отцы-друзья, такие папы!.. Поклонись от меня могилке мамы!"

Невесте своей, Жене, Коля Зотов письма не оставил: все слова любви и

ласки, какие перед смертью можно сказать любимой девушке, товарищу,

революционерке, он сказал ей устно в последние часы, которые им разрешили

провести вместе.

А Коган-Бернштейн написал письмо своему маленькому сыну, где называл

его: "Дорогой мой, родной, голубенький сынишка Митюшка"... Ну вот... Все!

Помолчав, Павел Григорьевич добавляет:

- Всем нам, оставшимся в живых, разрешили купить теплую одежду и

продукты... Все-таки разрешили...

Я подхожу к нему, беру его за руку. Смотрю на него, словно в первый раз

вижу!

- Павел Григорьевич... - бормочу я.- Ох, Павел Григорьевич...

Папа всматривается в меня:

- Пуговка! Ты не плачешь?

- Нет. Не плачу.

Сейчас, вспоминая свое детство, я не могу вспомнить, чтобы после этого

случая папа хоть раз сказал мне: "Ненавижу плакс!" Рассказ Павла

Григорьевича, словно горячее дыхание костра, навсегда опалил мое сердце и

высушил дешевые слезы ребячьих обид, пустяковых огорчений...



3639199080159843.html
3639282018679278.html
3639370040709975.html
3639476434480553.html
3639663013314022.html